— Секс, — односложно ответил Дима. — И видно, несмотря на провинциальность дамочки, весьма высококачественный, раз Пашка второй раз подряд туда отрядился.

— Понятно. Но почему это дало тебе повод заявить его тётке, будто не веришь, что он утонул, так сказать, без чьей-либо помощи?

Длинноволосый собеседник Алексея ухмыльнулся.

— Да хотел эту дуру немного подразнить, посмотреть, как она будет дёргаться и воду мутить. Это ж одно удовольствие.

Макаров покачал головой.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

Лушненко помолчал, пристально глядя в глаза Алексею.

— Тебе могу сказать и ещё кое-что. Там вот что ещё было: эта женщина, военного жена, в прошлом году купила себе у местного умельца ожерелье или бусы — не знаю точно, как это назвать — очень дорогая вещичка. Там золота много наворочено и янтарь крупный такой, тёмный, камни один к одному подобраны — короче, красиво и дорого. Но самый писк, по словам Пашки, — из белого, королевского, как его называют, янтаря. Сравни: тот, что она себе купила, — за три штуки идёт…

— Долларов?

— Ну естественно, что не деревянных… Ты слушай дальше, королевский же, говорят, может потянуть и до десяти.

— Неужели?

— Точно. Пашка говорил, а он в ювелирных вещичках толк знал. Семейные традиции, понимаешь; и у предков кое-что имелось. Но самое-то интересное дальше, пока я, считай, ничего и не сказал. Баба эта, Элина, Пашку так очаровала в прошлом году, что он заказал тому мастеру, который эти дорогие штучки делает, такие бусы к этому лету. Из королевского, для Эльки, в подарок.

— Значит, он взял с собой очень большую сумму?

— У него, конечно, таких «бабок» не бывает, но он взял у меня четыре куска — мне как раз за одну работу выплатили… Ещё, думаю, он у тётки своей подстрельнул, у неё тоже деньги водятся, и она ему сочувствует.

— А она знала про его намерение купить ожерелье?

— Не знаю. Да он и без этого мог у неё денег одолжить, в разумных, конечно, пределах.